А дедка Назар, подкравшись сзади, грохнул-таки Зыкова костылем по голове:

- Нна, антихрист!.. Нна...

- Дурак! - круто обернулся к нему Зыков, поправляя папаху. - Забыл, как пулеметы-то на колокольне стояли? Забыл?

От двух его серых суровых глаз дед вдруг шарахнулся, как от чорта баба:

- Гаф! Гаф! Гаф! - отрывисто, сумасшедше взлаял он. - У, собака. Кержацка морда. Гаф!.. - и под дружный хохот, боком-боком прочь, в прогон.

Костры ярко горели, с кострами веселей. Воздух над ними колыхался, и видно было, как колыхались избы, небо, мужики.

В поповском доме погас огонь. От поповских ворот сипло лаял в небо старый поповский пес. Девушки и бабы ходили вдоль освещенного кострами села, перемигивались, пересмеивались с партизанами, угощали их кедровыми орехами:

- На-ка, бардадымчик, погрызи.

Парнишки осматривали ружья, вилы, барабаны. Возле пулеметов целая толпа.

- Эй! - закричал Зыков. - А где здесь староста?

И по селу многоголосо заскакало:

- Эй, Петрован!.. Где Петрован?.. Копайся скорей... Зыков кличет.

Петрован, лет сорока мужик, суча локтями и сморкаясь, помчался от пулемета к Зыкову. За ним народ.

- Что прикажешь? Я - староста Петрован Рябцов. - Он снял шапку и, запрокинув голову, смотрел Зыкову в глаза.

- Я по всем селам делаю равненье народу, - на весь народ заговорил тот. - И у вас тоже. Шибко богатых мне не надо, и шибко бедных не должно быть. Сердись не сердись на меня, мне плевать. Но чтоб была правда святая на земле. Вот, что мне желательно. И у меня нишкни. Ну! Эй, староста! которые бедные - по леву руку станови, которые богатые - по праву руку. Срамных, наблюдай. А я сейчас. Коня!